Нашла любопытные соображения про мифы и Троицу, а также про доникейское богословие и Троицу. При желании, можно поговорить и дальше...
Про языческие мифы (правда, здесь они касаются Воскресения Христова – надеюсь, Воскресение Христа здесь никто не отрицает? – но принцип тот же и с Троицей):
Мишель Кено, книга «Воскресение и икона», 2001 г. с.25-27 (искала книгу в сети – не нашла

)
ЦИТАТА:
«Когда кто-нибудь, отрешившись от предрассудков, надолго погружается в изучение мифов, то начинает спрашивать себя, не является ли Христианство, на свой манер, таким же мифом, некоторым видом синкретизма, усвоением и адаптацией предшествующих мифов, распространенных в мире. Проявляется удивительное сходство, и некоторые специалисты, не колеблясь, разоблачают восстановление мифов, которые осуществили христиане согласно своим космологическим и антропологическим представлениям. ... Вместе с Грецией, и в большей степени, чем доиудейская Палестина, Египет составляет культурное основание христианства. Так, миф об Осирисе, умершем и возвращенном к жизни дыханием Исиды перед его окончательным сошествием к жилищу мертвых, которых он возрождает и воскрешает, ставит перед нами вопрос о том же культурном базисе, что и мифы об Орфее, Прометее и, конечно, о Дионисе, греческом аналоге Шивы... (здесь Кено пишет о сущности мифа: интересно, но длинно - ANV)....
Что это напоминает? Следует ли видеть в «Схождении во ад» Христа, в наиболее ценной иконе Воскресения, простую аватару предсуществующих мифов? Основывалось ли Христианство на мифах? Выработало ли оно в свою очередь свою мифологию, которая является только нравоучением, попыткой объяснить мир? Мифы, рассматриваемые в своей совокупности, выражают стремление к одной цели, инициацию, которой, собственно говоря, недостает слова. Кажется, что мифы, насыщенные символами и образами, приготавливают путь, вводят человеческую мысль в некий климат, в напряжение, создаваемое воплощенным Божественным Спасителем, то есть Словом (Ин 1.1-14), Вторым Лицом Святой Троицы, Которое стало плотью, реальностью, Ликом, открытым для созерцания нашими плотскими очами, охватывающими лишь внешнее.
Когда речь идет о египетских погребальных церемониях или элевсинских мистериях, то надежда на воскресение всплывает в религиях мистерий, которые развиваются из примитивных обрядов, основанных на природных циклах. В споре нет ничего существенного, эти герои или божества, лишенные субстанции, все же ускользают от всех исторических критериев.
Писания свидетельствуют о Христе и заставляют нас покинуть область мифа. Весь Ветхий завет возвещает о Его пришествии, и Христос воплотившийся, умерший и воскресший оставляет после Себя «облако свидетелей», которые, конечно, стали христианами. Как могло быть иначе, если они были обращены тем, «что видели их очи»?
Испанский историк Гарсилас рассказывает, что незадолго перед тем, как его соотечественники завоевали Перу, короля инков стали одолевать сомнения относительно божественности солнца. Он заметил, что оно подчинялось каким-то законам. Кто их создал, если не какая-то высшая сила? Поэтому король распорядился возвести храм. Он был совершенно пуст, и его посвятили «Неведомому Богу».
«Можно сказать об образе, что он ожидает исполнения своего замысла», - пишет Мирча Элиаде. Разве миф не является кристаллизованным желанием, проистекающем из коллективного бессознательного, призывом к тому Неведомому Богу, о Котором возвещают пророки Ветхого Завета, и Воплощение, а затем и Воскресение Которого объясняет все предшествующее (!!! – ANV) и все последующее?
Случаю нет места в духовной жизни. Все исполнено смыслом: в этой перспективе миф становится интересным. Человек, согласно большей части мифов, амальгама земли и неба, проводит свою жизнь между двумя полюсами; сотворенный по образу и подобию Божию, он несет в себе семена Логоса (λόγος σπερματικός, о которых говорил св. Иустин), которые насыщают его жажду абсолютного, его ощущение высшего, его ощущение предельных границ».
КОНЕЦ ЦИТАТЫ
Своими божественными триадами мифы «указывают» на Бога-Троицу так же, как сошествия во ад и возвращения – воскресения языческих богов «указывают» на Воскресение Христово. Мне помог в языческих мифах разобраться семитомник о. Александра Меня «История религии. В поисках Пути, Истины и Жизни».
Теперь о доникейском богословии.
Проф. А. Спасский. История догматических движений в эпоху вселенских соборов (в связи с философскими учениями того временно). Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице) Изд. 2-е, Сергиев Посад, 1914. Введение. (есть в сети - тут:
http://grlib.by.ru/spassky.html )
ЦИТАТА:
Взятое в общем, учение о Святой Троице в доникейский период производит впечатление очень пестрой мозаики, слагающейся из разнообразных богословских систем и воззрений. В этот период мы еще не видим тех оформившихся и последовательно развивающихся направлений, какие выступают пред нами в истории тринитарных споров IV-века. Богословская мысль здесь идет как бы ощупью, не по одним каким-либо определенным руслам, но разбрасываясь во все стороны, делая неловкий шаг вперед и вновь отступая назад. Каждый церковный писатель строит свою систему богословия, пытается самостоятельно проникнуть в глубину христианского учения о Триедином Боге и разъясняет его сообразно духу времени, своему философскому образованию и индивидуальным наклонностям.
Такое состояние учения о Троице в доникейский период объясняется теми условиями, при которых христианская мысль должна была начинать свою богословскую работу. Она почерпала свое содержание из Св. Писания и Св. Предания, то есть из тех источников, которыми питалась и вся позднейшая догматическая деятельность церкви, но оба эти источника еще не предлежали ей в том обработанном и удобном для пользования виде, какой был придан им к IV-му веку. Изучение Св. Писания в первые три века еще не достигло высоты, необходимой для всесторонних богословских построений; правильных, научно обоснованных приемов толкования его еще не существовало; экзегетика только что зарождалась и собирала материал для будущего. Обращаясь к Писанию с богословскими запросами, недисциплинированная наукой и опытом мысль не могла сразу освоиться со всей полнотой его содержания и часто поражалась отдельными его местами, какой-либо одной стороной, на которой, затем и основывала свои умозрения.
С другой стороны и руководство церковного предания не могло обеспечивать богословов этого времени от погрешностей и односторонности. Свое учение церковь предлагала в символах или правилах веры, но по своей краткости и элементарности эти символы были совершенно недостаточны для того, чтобы руководствовать богословским умозрением. Церковный учитель этого времени должен был богословствовать за свой страх, полагаясь на свое личное убеждение и чувство уверенности.
Таким образом, самые условия, при которых зарождалась богословская мысль христианства, открывали широкую дверь субъективизму в систематизации учения церкви и делали неизбежным тот индивидуализм в понимании о Троице, какой наблюдается у всех церковных писателей доникейского периода. Поэтому-то, в доникейскую эпоху, строго говоря, мы имеем дело не с церковным учением о Троице, то есть не с таким учением, которое было бы принято и авторизовано самой церковью, но с рядом мало зависимых друг от друга, своеобразных богословских построений, излагающих это учение с большей или меньшей частотой и совершенством.
КОНЕЦ ЦИТАТЫ.
А было ли вообще «истинное учение о христианском Боге», которое затем извратили эти «злобные тринитарии»?